Это уже давно – раз в две недели. Она-то думает, что это она виновата, растолстела, дескать, не крашусь, хожу бог знает в чем, а он просто сыт, пьян, нос в табаке и сегодня у него уже две было. Да и с ними-то он так, минутку – не больше, больше уже не может. Но они говорят, что довольны, деньги у него – вот и довольны, а он верит, что из-за мужских его качеств. Вот что со мной.

Рано я стала замечать, что нравлюсь мужикам. И учителям и ребятам из класса, и просто прохожим на улице – они всегда оборачивались и по особенному на меня глядели. И было мне это приятно, и я шла и нарочно не оборачивалась, не оглядывалась, и знала, что они смотрят. Летом я ездила пионервожатой в пионерский лагерь от маминой работы. Плохо теперь помню все лагерные ритуалы – линейки, подъемы флага, военные игры и маскарады в конце каждой смены. Хотя ребята придумывали разные смешные костюмы и мастерили их бог знает из чего: из папоротника – юбки и головные украшения индейцев, из картона и палок, покрасив их серебряной краской – доспехи и оружие. Я вместе с ними сочиняла какие-то дурацкие скетчи и сценки из жизни марсиан, родителей и школы. Я потом вспоминала это часто, когда училась в ГИТИСе. Я училась в ГИТИСе. Правда. Меня оттуда отчислили за моральное разложение. Потом. Но пока рано об этом, да и вспоминать жалко и противно.

Еще в лагере помню, как мы – вожатые и мужских, и женских отрядов – повзрослевшие уже дети – уединялись в лесу, пели, пекли картошку и целовались с мальчишками в кустах и в шалашах. Мальчишки шарили по телу, дрожали от желания, говорили иногда – «Эх, ты, целоваться еще не умеешь» а сами – мускулы, как камень, глаза безумные или закрытые и гладят грудь и колени, и все делают не так, как надо, а как надо – тогда и я не очень знала, только по иркиным рассказам, да и не допускала тогда особых вольностей.

А потом я влюбилась. Даже не то, чтобы влюбилась, а закрутил он меня Николай.